26 (по старому стилю – 14) декабря – незабываемая дата русской истории. И – невосполнимая, скорбная потеря. Выступление декабристов как только ни трактовали. Они у нас – и провозвестники свободы, и опасные бунтари. И герои, принесшие себя в жертву – и мятежники, желавшие умыть Россию кровью. И патриоты, открыто выступавшие против преклонения перед иностранщиной – и космополиты, пожелавшие перенести в Россию практику французских якобинцев.

В каждом из этих утверждений есть крупица правды, а в целом – явление таинственное. Лаконичному диагнозу не поддаётся. И только об одном мы можем говорить категорически: в тот день на Сенатской площади смертельно ранили Михаила Андреевича Милорадовича – бесстрашного солдата, выдающегося полководца, яркого, блестящего человека, память о котором не должна заглохнуть.

Само происхождение обязывало его к воинской службе. Отец – генерал Андрей Степанович, соратник Суворова, храбрый и расторопный офицер, внук известного Михаила Ильича Милорадовича – серба на русской службе, которому доверял сам Пётр Великий. Мать – урожденная Мария Андреевна Горленко, происходила из малороссийского дворянства, из казацких старшин. Милорадовичи сыграли значительную роль в судьбах запорожского воинства и Малороссии в целом.

Девятилетнего отпрыска Андрей Степанович записал в гвардию, в Измайловский полк. Так в ноябре 1780-го формально началась служба будущего героя всех наполеоновских войн.

Молодой, но уже повоевавший со шведами, капитан Милорадович (как и его кумир Суворов) без воодушевления воспринял военные нововведения императора Павла. Он даже подумывал об отставке. Но неожиданно сделался чуть ли не любимцем экзальтированного императора. Меньше чем за год его производят сначала в полковники, а потом и в генерал-майоры.

Считалось, что Павлу приглянулась молодецкая выправка бравого офицера. В этом чине, во главе Апшеронского полка, он очутился в армии Суворова, которой предстояло отвоёвывать у французов Италию. Суворов сразу разглядел геройскую душу. В первых же сражениях Милорадович показал не только личную храбрость, но и умение поднимать солдат на подвиг.

После первых же сражений в Италии Суворов докладывал императору:

«Князя Багратиона, яко во многих случаях точнейшего генерала и достойнаго высших степеней, наиболее долг имею повергнуть в Высочайшее Вашего Императорскаго Величества благоволение; за ним Генерал-майора Милорадовича, подающаго о его достоинствах великую надежду».

Суворов не скупился на восторги, буквально воспевал героя в реляциях:

«мужественный Генерал-майор Милорадович, отличившийся уже при Лекко, видя стремление – опасность, взяв в руки знамя, ударил на штыках; поразил противостоящую неприятельскую пехоту и конницу, две лошади под ним ранены…».

При отчаянной храбрости ему удавалось избежать ранений. Разумеется, солдаты приписывали это чудодейственной силе: заговоренный генерал! Он вальяжно разъезжал под огнем – и оставался невредимым. При Басильяно под ним убило трех лошадей, а ранения он снова избежал! При штурме Альтдорфа, к восторгу Суворова, впереди колонны Милорадович перешел горящий мост – и снова ни царапины.

Великий князь Константин Павлович – участник кампании 1799-го – приблизил к себе героя. С подачи Суворова Милорадович заслужил доверие царской семьи, за честь которой в декабре 1825 года он и погибнет на Сенатской площади.

Трудно было не подпасть под обаяние острослова и храбреца. Милорадович производил впечатление человека прямодушного, было ясно, что он не ударит в спину, не предаст. И Константина Павловича он не предал до последнего дня. Недаром, когда Милорадович завоюет в бою графский титул, он изберёт девиз: «Прямота меня поддерживает». И – написанное на гербе: «Без страха и упрёка».

При переходе через Сен-Готард, заметив колебания войск, Милорадович воскликнул: «Смотрите, как возьмут в плен вашего генерала!» – и первым покатился с утеса. Подвиги он совершал в каждом бою – вплоть до победного похода во Францию в 1814-м.

Высоко взлетел солдатский генерал: стал генерал-губернатором Петербурга.

Милорадович не был сторонником Николая Павловича. Да и поздняя политика Александра Первого его не вполне устраивала. Правда, политическими интригами он занимался не по властолюбию или коварству, а от скуки. Старого солдата тянуло в бой.

Гости Милорадовича замечали, что в его доме картины и мебель то и дело меняют места. «Войны нет, передвигаю мебель – и тем тешусь», – отвечал генерал. Ему нравился театр, он любил бурные розыгрыши, и всё-таки изнывал от скуки.

Отчасти со скуки он пытался подготовить и приход к власти Константина Павловича – боевого товарища с суворовских времён. Держал в руках нити политической игры, вёл переговоры и с представителями тайных обществ. В его руках в самых грозных сражениях оказывалась гвардия, которая не раз ставила на престол монархов.

Но планы Милорадовича нарушил сам Константин, отказавшийся от борьбы за власть. По-видимому, генерал не знал, что великий князь отказался от престолонаследия ещё в январе 1823-го (отречение держали в тайне) или считал, что под давлением обстоятельств Константин всё-таки примет императорскую корону.

После смерти Александра армия присягнула Константину, но великий князь дважды подтвердил давнее отречение от престола. 13 декабря Николай Павлович провозгласил себя императором – и началась переприсяга, ставшая формальным поводом к декабрьским волнениям.

Почему же сразу не огласили отречение Константина и не приступили к присяге Николаю? Милорадович настаивал: нужно сперва присягнуть Константину – а там уж великий князь решит, подтвердить ли тайный отказ от престола. Николаю такая настойчивость Милорадовича не пришлась по вкусу, но он был вынужден подчиниться. А генерал пытался использовать любую лазейку, чтобы только привести к власти Константина Павловича.

Нежелание Константина брать власть удручало генерала. Милорадович остановился перед портретом великого князя и сказал Фёдору Глинке: «Я надеялся на него, а он губит Россию». Когда стало ясно, что новым императором будет Николай – Милорадович упал духом. Но 14-го он исполнял долг подданного и приводил армию к присяге Николаю…

Он и на мятежную Сенатскую въехал как победитель, как генерал, чьи слова решают судьбы тысяч людей. Хотя в первый раз в тот день он появился там в санях – и дело закончилось оскорбительным казусом. Милорадовича не узнали, выбросили из повозки, разве что не разоружили. Неуправляемая толпа бушевала.

К Николаю он тогда явился пешком, взъерошенный, непохожий на уверенного в себе щёголя. О чём он мог доложить? Ситуация опасная, нужно утихомирить мятежников, которых подстрекали, вводили в заблуждения руководители восстания.

Основа повстанцев – Московский полк. Обязанность генерал-губернатора – восстановить порядок, даже ценой жизни. И Милорадович взялся объяснить им нюансы престолонаследия солдатским языком. Он надеялся всё решить в одиночку, не поднимая гвардию. Если в этот день не прольётся кровь – новый император оценит рвение и волю генерал-губернатора. Раздобыл коня – и на площадь. Адъютант Александр Башуцкий поспешил за ним бегом. Быть может, если бы тогда, в суматохе, Башуцкому удалось найти коня – он спас бы жизнь своему командиру.

Генерал-губернатор никем не прикрывался, попытался в одиночку переломить ситуацию. А почему он должен был бояться родной армии, которая выполняла его приказы беспрекословно, да ещё и с азартом? Он считал, что на площади собрались одни повесы и мальчишки.

И вот он среди мятежников, на коне, перед взбаламученным морем. Он приподнялся на стременах и принялся объяснять, что Константин отказывается от престола, что Николай – законный император. В доказательство своей приверженности Константину он обнажил шпагу с гравировкой: «Другу моему Милорадовичу» – подарок великого князя.

Он говорил: я, приверженец Константина, призываю вас подчиниться закону… Потом пришло время вспомнить о великих сражениях. Кто из вас был со мною при Бородине? Под Кульмом, Люценом, Бауценом? Площадь молчала. «Слава Богу, здесь нет ни одного старого солдата! Одни мальчишки!». По площади пробежала волна замешательства.

Князь Оболенский ударил по генералу штыком – считается, что он пытался отогнать его лошадь. Впервые Милорадович получил ранение – и от русского офицера… И тут раздался выстрел. Человек в штатском – Пётр Каховский – опустил дымящийся пистолет. А герой Нови, самый могущественный военачальник тогдашней России, упал на руки Башуцкого, а потом лежал на снегу.

«Каховский, как видно из многих показаний, наконец, подтвержденных и его собственным признанием, стрелял из пистолета и смертельно ранил графа Милорадовича, в ту самую минуту, когда он явился один перед рядами несчастных обманутых воинов, чтобы образумить их и возвратить к долгу. Князь Евгений Оболенский также ранил его штыком, хотел, как утверждает, только ударить лошадь, чтобы принудить его удалиться», – утверждала Следственная комиссия.

«Его хотели отнести в его дом, но он, сказавши, что чувствует, что рана смертельная, велел, чтобы положили его на солдатскую койку в конно-гвардейских казармах. Между тем как несли его мимо конно-гвардейского полка, который был уже выстроен, никто из генералов и офицеров не подошел к раненому герою, которого имя останется украшением наших военных летописей; тут были некоторые лица, называвшиеся его друзьями и бывшие ежедневно в доме его, и те даже не изъявили ни малейшего сочувствия.

Я довершу описание подлостей современников наших, сказавши, что когда, по принесении его в казармы, начали его раздевать, то у него украли часы и кольцо, подаренное ему за несколько дней вдовствующей императрицею» – рассказывал Башуцкий.

Это важно: в последние часы он стремился в казарму, к солдатству. В его душе жило ощущение святыни – это солдатский долг, солдатское братство, память о победах и походах. Там он и умер, не обращая внимания на мародёров. В прощальном письме просил императора отпустить на волю всех его крестьян.

«Но, если ввергнется он в вихрь политический – погибнет», – писал Суворов про генерала Бонапарта. Получается, что и про генерала Милорадовича тоже.

Генерал от инфантерии, герой и граф заплатил за верность императору жизнью

Славный боевой генерал Михаил Андреевич Милорадович (1771-1825) навсегда остался примером беззаветного служения России, а его неожиданная смерть от рук декабристов стала горьким упреком россиянам за внутренние распри. Михаил Андреевич происходил из сербского рода, переселившегося в Россию при Петре I. Его отец был участником русско-турецких войн Екатерининской эпохи, достиг чина генерал-поручика и должности наместника в Малороссии, как тогда называлась Украина. Его сын Михаил помимо домашнего воспитания имел возможность поучиться за границей.

Там он посещал занятия в ряде университетов и военных школ.

Еще в детстве Милорадович был зачислен в лейб-гвардии Измайловский полк, в его рядах он начал свою боевую карьеру - участвовал в русско-шведской войне 1788-1790 годов, в 1796 году уже имел чин капитана. Подтянутый, молодцеватый и исполнительный офицер благополучно пережил плац-парадные испытания и муштру в царствование Павла I, в 1798 году стал генерал-майором и командиром Апшеронского мушкетерского полка.

Важную роль в становлении Милорадовича как боевого командира имело его участие в Итальянском и Швейцарском походах Александра Суворова в 1799 году. В самом начале Итальянского похода командир Апшеронского полка проявил находчивость, быстроту и презрение к смерти в бою при Лекко, и Суворов приблизил его к себе, сделал своим дежурным генералом. Милорадович усвоил суворовскую удаль, предприимчивость и доброе отношение к солдату, которые в дальнейшем принесли ему популярность и известность. В сражении при Нови войска под командованием Милорадовича и Петра Багратиона внесли решающий вклад в победу, разгромив французские части, оборонявшиеся в центре позиции. Удар отряда Милорадовича предопределил разгром французских войск, оборонявших у озера Обер-Альп подступы к Сен-Готардскому перевалу.

Генерал Милорадович в молодости

С походом через Сен-Готард связан один любопытный эпизод. При спуске с крутой горы в долину, занятую французами, солдаты Милорадовича заколебались. Заметив это, Михаил Андреевич воскликнул: «Посмотрите, как возьмут в плен вашего генерала!», - и покатился на спине с утеса. Солдаты, любившие своего командира, дружно последовали за ним…

Деятельное участие принял Михаил Андреевич и в боях за Альпами, способствуя выходу армии Суворова из окружения. За походы 1799 года он был награжден орденами святой Анны 1-й степени, святого Александра Невского и мальтийским орденом.

В период русско-австро-французской войны 1805 года Милорадович командовал бригадой в составе армии Михаила Кутузова. При отступлении русской армии от Браунау он отличился в жарком бою с французами у Амштеттена и в сражении под Кремсом. В последнем ему была поручена фронтальная атака неприятельской позиции. За мужество и доблесть в сражении, продолжавшемся весь день, он был удостоен ордена святого Георгия 3-й степени и чина генерал-лейтенанта.

Милорадович доказал свою храбрость в походах Суворова

Всегда щеголеватый и изысканно одетый, Михаил Андреевич под пулями мог спокойно закуривать трубку, поправлять ордена и шутить. Отдаваясь музыке боя, он везде успевал, возбуждал войска личным примером: раньше всех садился на коня и слезал с него последним, когда все были устроены на отдых.

В 1806 году, с началом русско-турецкой войны, Милорадович во главе корпуса переправился через Днестр, вступил в придунайские княжества и, заняв Бухарест, избавил Валахию от разорения. Продолжая действовать в составе Молдавской армии Ивана Михельсона, отличился при Турбате и Обилешти; был награжден золотой шпагой с надписью: «За храбрость и спасение Бухареста». В 1809 году за сражение при Рассевате Михаил Андреевич был произведен в генералы от инфантерии, став в 38 лет полным генералом. Затем он занимался административной деятельностью, исполняя должность генерал-губернатора в Киеве…

С началом Отечественной войны 1812 года Милорадовичу было поручено формирование резервных и запасных войск в районе Калуга - Волоколамск - Москва. 18 августа он с 15-тысячными подкреплениями присоединился к главной армии у Гжатска. В Бородинском сражении Михаил Андреевич, действуя в составе 1-й армии Михаила Барклая-де-Толли, командовал тремя пехотными корпусами на правом фланге и успешно отбил все атаки французских войск. 28 августа, через два дня после Бородино, Кутузов назначил его начальником арьергарда русской армии, и с этого дня отважный генерал стал стражем армии, а при необходимости - ее острием.

Битва за Прагу

Командир русского арьергарда сумел вырвать согласие у маршала Иоахима Мюрата, руководившего авангардом французских войск, на беспрепятственное продвижение русской армии через Москву. «В противном случае, - заявил Милорадович Мюрату, - я буду драться за каждый дом и улицу и оставлю вам Москву в развалинах». При переходе русских войск на старую Калужскую дорогу арьергард Милорадовича своими энергичными ударами по противнику, неожиданными и хитроумными перемещениями обеспечил скрытное проведение этого стратегического маневра. В горячих боях и стычках он не раз заставлял отступать рвавшиеся вперед французские части.

Когда под Малоярославцем корпуса Николая Дохтурова и Николая Раевского перекрыли путь французской армии на Калугу, Милорадович от Тарутино совершил столь стремительный марш к ним на помощь, что Кутузов назвал его «крылатым». Наполеон после неудачи под Малоярославцем вынужден был отступать по Смоленской дороге, и Кутузов поручил непосредственное преследование противника Михаилу Андреевичу. В сражении под Вязьмой (28 октября) авангард Милорадовича при поддержке казачьего отряда Матвея Платова нанес поражение четырем французским корпусам и занял город. На плечах французов он овладел Дорогобужем, а затем отличился в сражении под Красным, заставив французские войска повернуть по проселкам к Днепру. В Вильно (Вильнюсе) Александр I лично вручил отважному генералу алмазные знаки к ордену святого Георгия 2-й степени. По поручению царя Милорадович был направлен для занятия Варшавского герцогства, где он сумел почти бескровно вытеснить австрийцев и овладел Варшавой. Отечественная война 1812 года сделала имя Милорадовича необыкновенно популярным и известным.

Свою боевую славу Михаил Андреевич не уронил и в заграничных походах русской армии 1813-1814 годов. После Лютценского сражения (апрель 1813 года) он в течение трех недель прикрывал отступление русско-прусских войск, не дав возможности Наполеону развить успех. В Бауценском сражении Милорадович стойко выдержал на левом фланге все атаки французских войск и не раз сам переходил в контратаки, восхищая наблюдавшего за ходом битвы Александра I. Под командованием Барклая-де-Толли доблестный генерал успешно действовал в знаменитом сражении под Кульмом (август 1813 года), где союзные русско-австрийские войска окружили и разгромили французский корпус Доменика Вандама.

А потом случилось восстание декабристов…

После Леирцигской «битвы народов», в которой Михаилу Андреевичу было доверено командовать русской гвардией, Александр I произвел его в графское достоинство. Девизом своего герба Милорадович избрал: «Прямота меня поддерживает». Кроме того, царь разрешил ему носить солдатскую георгиевскую награду - серебряный крест на Георгиевской ленте, сказав: «Носи его, ты - друг солдат». В 1814 году Милорадович командовал гвардией и гренадерскими корпусами, участвовал в боях под Арси-сюр-Об, Бриенном, Фер-Шампенуазом, Парижем.

После возвращения в Россию граф Милорадович возглавлял цвет армии - гвардию, а в 1818 году был назначен на пост генерал-губернатора Петербурга. Зная для себя лишь одно достойное занятие - войну, он не имел удовлетворения от должности градоначальника. Лишь при разного рода происшествиях, особенно в дни наводнений, генерала видели распорядительным, смелым и энергичным. Доступный и снисходительный, он старался во всех делах соблюдать справедливость и гуманность. Относясь к своим заслугам в мирное время скептически, Михаил Андреевич писал царю: «Убедительно прошу ваше величество не награждать меня... По мне лучше выпрашивать ленты другим, нежели получать их, сидя у камина»…

…Мятеж декабристов в 1825 году обернулся для Милорадовича бедой. Из двух возможных преемников умершего Александра I - Константина Павловича и Николая Павловича он отдавал предпочтение Константину, с которым еще в 1799 году участвовал в суворовских походах. Возможно, поэтому генерал-губернатор столицы не предпринял энергичных мер по предотвращению мятежа на Сенатской площади. Прибыв 14 декабря в Конногвардейский полк, шефом которого являлся Константин, Милорадович не захотел вести его против восставших, жалея русскую кровь. «Пойду сам», - сказал он и поскакал на Сенатскую площадь. Там он, приподнявшись на стременах и достав золотой клинок, обратился к солдатам: «Скажите, кто из вас был со мной под Кульмом, Лютценом, Бауценом?». Тихо стало на площади. «Слава Богу, - воскликнул Милорадович, - здесь нет ни одного русского солдата!». В рядах восставших наметилось замешательство, и тут прозвучал роковой выстрел отставного поручика Петра Каховского: смертельно раненный генерал опрокинулся с лошади в снег…

Петр Каховский - убийца генерала-героя…

…Когда Михаил Андреевич умирал в казарме Конногвардейского полка и увидел пулю, извлеченную из его тела, он с облегчением сказал: «Слава Богу, это пуля не ружейная, не солдатская». В 3 часа ночи на 15-е декабря его не стало. Без малого три десятилетия Милорадович находился в боевых походах и сражениях, бессчетное число раз подвергался опасности, но остался жив. Смерть посреди столицы от руки соотечественника стала укором для России…

Николай КОВАЛЕВСКИЙ, «История государства Российского»

Интересная статья о героя 1812 года генерале Михаиле Андреевиче Милорадовиче от Максима Петренчука, с сайта http://vkurse.ru/article/r3101/

Восстание декабристов могло бы закончится совсем иначе, если бы генерал-губернатор Петербурга Михаил Милорадович закончил свою речь, обращенную к толпе. Но ученику Суворова, который выжил в пекле Бородина и Лейпцига, не дали поговорить с солдатами. Его убили.

Михаил Милорадович

В момент гибели Михаил Милорадович занимал пост генерал-губернатора Санкт-Петербурга, но эта важная должность ничего не прибавляла к его славе, завоеванной на полях сражений. Безупречный генерал Наполеоновских войн, ученик Суворова, участник Бородинской битвы и «битвы народов» под Лейпцигом, он был чрезвычайно любим в войсках. Его влияние на солдат было колоссальным: и даже просто слова, обращенные им к восставшим полкам, представляли серьезную опасность для декабристов.

Откуда взялась популярность Милорадовича? Дело в том, что даже в ряду блестящих полководцев эпохи генерал выделялся особыми качествами, располагавшими к нему простонародную массу. Во время отступения в 1812 году он голодал вместе с солдатами, не пытаясь использовать свой чин, чтобы создать себе особое положение. «Провиантское дело было поставлено в русской армии в дни перед Бородином и во время отступления от Бородина к Москве из рук вон плохо, — писал академик Тарле.— Солдаты питались неизвестно чем, офицеры и генералы, у которых были деньги, бывали сыты, у кого не было денег голодали, как солдаты. «Наш генерал (Милорадович) не имеет сам ни гроша, и часто бывает, что он, после сильных трудов, спрашивает поесть. Но как чаще всего у нас нет ничего, то он ложится и засыпает голодный без упрека и без ропота». Так приходилось голодать на походе Милорадовичу, равному по чину Барклаю де Толли...»

Безропотно воспринимая походные невзгоды, Милорадович был смел и даже безрассуден в бою. Писатель Федор Глинка вспоминал, что в сражении военачальник выглядел так, «будто оделся на званый пир! Бодрый, говорливый... он разъезжал на поле смерти как в своём домашнем парке; заставлял лошадь делать лансады, спокойно набивал себе трубку, ещё спокойнее раскуривал ее и дружески разговаривал с солдатами... Пули сшибали султан с его шляпы, ранили и били под ним лошадей; он не смущался; переменял лошадь, закуривал трубку, поправлял свои кресты и обвивал около шеи амарантовую шаль, которой концы живописно развевались по воздуху». Презрение к смерти было своего рода визитной карточкой Милорадовича. Еще в суворовские времена, в битве при Басиньяно, он повел замешкавшиеся войска в атаку, схватив знамя и крича: «Солдаты, смотрите, как умрет ваш генерал». А во время Бородинского сражения Милорадович решил перещеголять французского маршала Мюрата, приказавшего подать ему шампанского прямо на поле боя. В ответ Михаил Андреевич полноценно отобедал в самом опасном месте, как будто не замечая свистящих вокруг ядер.

Роковое стечение обстоятельств, приведшее к гибели Милорадовича, оказалось возможным из-за его прямого и жесткого характера. В конце 1825 года умер царь Александр: он оставил завещание, по которому престол должен был перейти не ко второму сыну Павла I Констанину, а к третьему Николаю. Константин Павлович, в то время наместник в Польше, и правда не хотел на трон. Но закон требовал его официального отречения в присутствии наследника. И именно на этом, обладая 60 000 верных штыков, настаивал Милорадович, похоже, изрядно напугав молодого неопытного Николая.

Однако Константин, подтвердив отречение в письмах брату и Государственному Совету, в Петербург ехать отказался. Вопрос о престолонаследии не был окончательно прояснен. И этим воспользовались декабристы, подняв восстание для смены государственного строя.

Милорадович, уже присягнувший Николаю Павловичу, прибыл на Сенатскую площадь, как только узнал о солдатском возмущении. Степенный генерал выехал к толпе, достал из ножен золотой клинок и прокричал: «Скажите, кто из вас был со мной под Кульмом, Лютценом, Бауценом?» Ответом ему было молчание. «Слава богу, — воскликнул Милорадович, — здесь нет ни одного русского солдата!»

Большинство войск, пришедших 25 декабря 1825 года на Сенатскую, были обмануты: люди думали, что поддерживают истинного царя Константина и его жену Конституцию (смысл этого слова простым гвардейцам был непонятен). Милорадович, который подобному своему учителю Суворову, превосходно умел разговаривать с солдатами, мог развеять эту басню за считанные минуты. Именно поэтому говорить ему дальше не позволили.

Его сразила пуля, выпущенная из револьвера Петром Каховским, одним из пяти позже повешенных декабристов — бедным дворянином, которого из-за отсутствия семьи назначили в цареубийцы. Каховский считал необходимым «расстрелять всю семью Романовых», чтобы установить республику. Начал с петербургского генерал-губернатора.

После выстрела к Милорадовичу бросился поручик Евгений Оболенский и ударил его штыком. Убийство героя войны 1812 года стало точкой невозврата для восстания. После него никакое примирение и разъяснение происходящего было уже невозможно. Путч декабристов подавили картечью, наиболее ретивых — казнили, других же, как известно, сослали в Сибирь. Мало кто вспомнил при это об обманутых солдатах, которых николаевская артиллерия сразила в первую очередь.

А граф Милорадович скончался в тот же день от полученных ран. Он прошел 50 сражений с врагом, чтобы в итоге пасть от руки своего соотечественника. Единственным, что утешило полководца, уходящего в мир иной, было то, что убившая его пуля не было ружейной. Это по крайней мере значило, что убил его не солдат, с которым Милорадович всю жизнь достойно делил тяготы и лишения военных походов.

3 апреля 1881 года в Петербурге на Семеновском плацу были казнены пятеро членов организации "Народная воля", объявленные государственными преступниками за участие в подготовке покушения на императора Александра II. Это поистине трагическое событие завершило целую эпоху русской истории, эпоху сложную и противоречивую, полную героизма и наивной веры в возможности быстрого переустройства жизни в России.

В течение нескольких дней к присяге новому императору Александру III были приведены все государственные органы страны и армия.

Александр 3-й это:
- первый Ротшильд
- первый Гогенцоллерн
- первый Гольштейн-Готторпский
- первый Саксен-Кобург-Готский.
- первый Романов.

Карл Гольштейн-Готторпский и Эдуард Саксен-Кобург-Готский

03

Натан Майер Ротшильд 1-й и Карл Гольштейн-Готторпский

Свои люди с казаками, сочтёмся. Не в лесу живем.

В течение нескольких дней к присяге новому императору Натану Майеру Ротшильду были приведены все государственные органы страны и армия.

Естественно, что казаки.

Всё замечательно, но у нас есть ещё одно событие в том же периоде и точно так же связанное со сменой власти на Романовых Ротшильдов (Гольштейн).

Санкт-Петербургский военный генерал -губернатор

Назначен 19 августа 1818 + 57 = 1875 года санкт-петербургским военным генерал-губернатором, управляющим и гражданской частью, и членом Государственного совета. Чтобы изучить действующее законодательство, нанял профессора юриспруденции Кукольникова. За 8 дней до назначения А. Я. Булгаков писал брату в Москву: «Точно то, что Милорадович сюда военным генерал-губернатором, и он принимает поздравления уже и говорит: Я истреблю воровство, как истреблял Неевы колонны в Красном»

То есть, Милорадович назначен на должность прусского военного оккупант-коменданта Петербургской крепости. А это предпоследняя ступенька к Зимнему дворцу!

Потому что именно этот пост: военный прусский оккупант-комендант Петербургской крепости потом будет занимать Николай II (еврей Гольштейн-кобургский)
Похоже, что Эльстон и его окружение готовили Милорадовича в преемники Эльстону - Николаю I.

04

Портрет Михаила Андреевича Милорадовича работы Джорджа Доу. Военная галерея Зимнего Дворца, Государственный Эрмитаж (Санкт-Петербург)

Санкт-Петербургский военный генерал

Санкт-Петербургский военный генерал-губернатор и член Государственного совета с 518 + 1352 = 1870 года

1. После убийства Милорадовича так же были казнены 5 заговорщиков.

2. Требования у декабристов из 1825 + 57 = 1882 года и народовольцев из 1881 года были одинаковы: конституция, реформы.

3. Смена власти. После убийства Милорадовича на трон всея Красной (казацкой) Пруси демократически выбран был Николай I Гольштейн-Готторпский.

После убийства Александра II Гольштейн-Готторпского на трон всея Красной (казацкой) Пруси демократически выбран Александр III Гольштейн-Готторпский (Натти Ротшильд 1-й)

Вывод. Убийство Милорадовича в 1882 году - это литературное "убийство" Александра II Гольштейн-Готторпского, с целью вписать Александра III (Натти Ротшильда) в Историю всея Пруси казацко-еврейской красноармейской.

Но поскольку Александр III (Натти Ротшильд) во втором варианте истории Красной (Киевской) Пруси казацко-еврейской красноармейской вписан под прозвищем

05

То это же событие должно быть отражено и в официальной Истории Германии под тем же знаком: смена главы правительства в Германии (Пруси казацко-еврейской красноармейской) 1871-1945 гг. Второго Рейха.

06

Фридрих - это вымышленный персонаж, а реальный отец Вили и Ники - Александр-Карл, чтобы совсем уж не терять имя Карл-Клаус, оно отразилось у Фридриха. Ничего особо нового скажите, но зато это хорошее подтверждение фальсификации.
Берём портрет Вильгельма, рисуем ему бороду и... о боже, получается Фридрих!

Ещё один 100 %-й дубляж Александру-Карлу:

07

Знакомьтесь, Е.И. высочество принц-казак Прусский Генрих Альберт Вильгельм, нем. Heinrich Albert Wilhelm Prinz von Preußen - родной брат Вильгельма Карловича Гогенцоллерна, кайзера всея Германии. По традиционной истории у кайзера Вильгельма II был только один родной брат по имени Генрих (Хайнрих).

Прохождение службы: числился в 11-м гусарском Изюмском черкасском казачьем полку (24.08.1872-?), шеф 11-го гусарского Изюмского полка (8.07.1888-1914).

10
Генри с братом Вилли.

Что касается прозвища: «Романовы» у Ротшильдов-Гогенцоллернов (евреев Гольштейн-кобургских)?

Это не фамилия по паспорту, а занимаемая должность: президент Германской Римской Империи, социал-демократической Германии: "Великой Казакии".

Так что, не "Романовы", а "Германовы". По названию занимаемой должности.

В убийстве Эльстона-Милорадовича (Александра II Германова) дан переход государственной власти в руки Александра III Германова, который Натти Ротшильд I и он же был вписан в государственную Историю Германии под прозвищем Фридриха Вильгельма Николая Карла Прусского (Гогенцоллерна), отца Вильгельма II.

И тогда из переписанный красными Истории захваченного ими Государства Bella Arm Air Kondrus, переименованного казаками в Германию, должны быть убраны все боковые линии в виде Германовых, Саксен-Кобург-Готских, Гольштейн-Готторпских, Глюксбургских.

В сухом остатке остается Натти Ротшильд, отец Вильгельма и Генриха. Всё остальное - литературные мистификации, литературная война германских казаков с Генеральным Штабом Bella Arm Air Kondrus и всем Государством - Bella Arm Air Kondrus.

Теперь становится понятным, с кем же наши германские казаки так воевали в 1853-1903 гг. за Свободу Германии от Государства Bella Arm Air Kondrus со всем Государством?
Было Государство, в котором казаки были простыми Армейскими, как и все.

К 1853-му году казакам захотелось устроить революцию: свержение существующего государственного строя и вооруженный захват власти в Государстве Bella Arm Air Kondrus с целью уничтожения Государства Bella Arm Air Kondrus.

Напоминаю ещё раз, что это Государство- Bella Arm Air Kondrus было единственным после гибели той цивилизации, до нашей эры, которая у казаков лукаво названа: «до средних веков».

Обмануть детей - святое (красное) дело красной армии казаков Эльстона и Натти Ротшильда. Дети красной (советской) армии германских казаков Натти Ротшильда не должны знать правду о том, куда они попали, родившись в самой лучше стране СССР.
Потому что VI век нашей эры и XX век нашей эры, детьми будут восприниматься по-разному.

Шестой век нашей эры и СССР, который появился после страшной войны России с Германией - это одно восприятие. СССР в шестом веке нашей эры, преемник Германии в захваченной германскими казаками России, это вселяет тревогу. Да ещё и при полном отсутствии книг по Истории в СССР.

А вот двадцатый век и СССР, который возник на месте захваченной советской армией, простым народом, какой-то России, вселяет уверенность обманутым поколениям в том, что давно это было: до нашей эры, когда евреи громили Рим Диоклетиану и каким-то Этрускам, Рускам-Латинам. Две тысячи лет бардака по всей планете, цивилизацию никто не строил и одни большевики благодетели.

Из чего делаем вывод, что казакам и большевикам дети были не нужны. И если их бабы -дуры нарожали своих детей от советских: славян, то они самидурывиноваты. Сами рожали, сами пусть за своих детей и отвечают. У советских нет детей, не по понятиям. Предали советские своих детей, как казаки Русь в 1853-1921 гг.

Для казаков Германия превыше всего:

Служим Германовым!

В литературном переводе: Натти Ротшильду, наказному атаману германских казаков всея Пруси, царства иудейского красногвардейского.

Вы хотите сказать, что казаки не знали, кем был Александр III и все Романовы? Или казаки не знали, кем были Ленин, Троцкий, Сталин?

А может казаки ещё и не знали, кто у них был «Царями Русскими» в 1352-1921 гг., с которыми казаки воевали в 1853-1903 гг. за Свободу Германии Ротшильдов?

Там было только одно Государство, которое казаки решили уничтожить, захватить в нем власть, а 9/10 выжившего после революции, населения всей планеты, казаки сделают своими рабами.

Не Ротшильд устраивал революцию 1853-1903 гг. , а потом и вторую: в 1917-1921 гг. Это сделали казаки. И это Ротшильд был нужен казакам, а не наоборот. Ротшильд явился выражением всех чаяний простого народа. Он знал, что надо простому народу и сделал всё для своего народа. Поэтому и появился Натти Ротшильд (Александр Обманов), как ответ на чаяния простого народа с его разнузданной казацкой демократией.

Натаниэль Майер Ротшильд 1-й барон. Прусский барон фон Гольштейн -1-й.

Откуда взялись деньги у Натти Ротшильда 1-го? Какой вопрос? Так он же у казаков переименованный Александр III Германов, отец Николая II Германова, члена партии социал-демократы, депутат Госдумы, созыва до 1916 года. Поэтому депутаты Госдумы так его спасали от гнева рабочих Петрограда после той февральской революции, которую устроил сам же Николай. В помощь воюющей с Россией Германии во время войны России с Германией.

Ради того, чтобы посадить генерал-губернатором Петербургской крепости Натти Ротшильда - Александра Германова, казаки пошли на государственное преступление против другого генерал-губернатора Петербурга и главы Госдумы, президента Великой Казакии (Германии) 1871-1881 гг. - Эльстона.

Казачья Охрана из кубанских казаков Эльстона (Милорадовича) допускает убийство объекта своей Охраны. Но при этом казачья охрана Эльстона в полном составе кубанских казаков переходит по наследству к Натти Ротшильду (Александру Германову), а затем и к его сыну.

А это говорит о том, что в преступный сговор с Натти Ротшильдом (Александром Германовым) личный конвой Эльстона вступил добровольно. И убит был Эльстон казаками, его личным конвоем.

Сходство биографий Милорадовича и Эльстона сразу бросалось в глаза: они были начальниками кубанских казаков, которые были первыми переписчиками Истории России-Петербурга и всё время были при власти. Менялись власти, а кубанские казаки всё время оставались на месте, при власти.

И куда ни сунься по всей Истории народа иудейского красногвардейского - от рождества христова, рядом с властью всегда будут кубанские казаки из Петербурга. Правда, ряженые. У них будут меняться имена и военная форма, но это всегда будут одни и те же кубанские казаки Эльстона-Ротшильдов.

Вся та «древняя» история евреев - это история реестрового войска кубанского в литературном переводе с латыни на кириллицу. Сделано в Петербурге.

Когда казаки в декабре 1853 года захватили Петербург и Москву, в Петербурге находилась государственное хранилище всего золотого запаса России - Ангелов Карусов. Золото Тамплиеров - это Золото Армии, Золото Карусов.

Никто никуда его не вывозил из Петербурга в 1854-1903 гг. Некуда было везти. По всей планете бушевала война кубанских казаков с Армией. А при кубанских казаках были и Эльстон и все остальные со службы у Германовых (евреев Гольштейн, Ротшильдов) , красноармейцы.

И после убийства Эльстона кубанскими казаками, личным конвоем Эльстона, Золото Армии было в Петербурге. И когда Натти Ротшильд принимал власть над простым народом в захваченном простым народом Петербурге, то есть автоматически становился президентом Германии, естественно, что он принял по описи и то Золото Армии, которое после литературных переводов казаков станет называться Золотом Мира.

В 1904-м году начнется централизованный вывоз Золота Армии (Золото Мира) из Петербурга в Америку и будет передано сыном Натти Ротшильда своему отцу: Натти Ротшильду.

Всё произошло совершенно открыто и на законном основании. Демократически выбранный казаками генерал-губернатор Петербурга, автоматически ставший президентом всея Казакии (Германии) перевёз весь золотой запас Bella Arm Air Kondrus, «Владык Мира» в свой офис в США и забрал его себе в частную собственность на сто лет. А там, либо ишак сдохнет, либо падишах.

И всё это по просьбе народа и на благо народа.

С помощью этого Золота Армии Карусов (Руси), Ротшильды-Германовы управляют всем Миром (Армией).

Зато казаки учили своих детей прыгать передо мной в школе:

Кондрус! А здорово мы вам "дали"?!

И кричали мне: "Кондруссия! Кондакия! Русь Кондовая! Русятина-Кондрусятина!". Родители дома их научили. Казаки же знали с кем они воевали в 1853-1921 гг. за Свободу Германии от Государства. За социализм, коммунизм и демократию: советскую власть советского народа в захваченной казаками Bella Arm Air Kondrus.

Поэтому и бесились от слова: "Белые" и убивали Офицеров - кадровых Офицеров Русской Армии, Государственной и Национальной - Bella Arm Air Kondrus.

А казаки (славяне) - это уже красная (советская) Германия со своими Германовыми-Ротшильдами (евреями Гольштейн),социал-демократами из кобургской группировки.

Поэтому и исчезли все книги по Истории России в захваченной славянами России, по всем территориям России в её государственных границах 1352-1921 гг. Демократия.

Я шла от того, что было в СССР. От тех расстрелов и ужасов советской власти, от тех воспоминаний о революции в Петрограде, от того, что рассказывали старики в СССР.

Правда быта оказалась другой, чем то, что писали победившие славяне в захваченной России про захваченную ими Россию. Трофейную Россию, как её называли сами же славяне, христиане православные.

Славяне пусть остаются со своим Натти Ротшильдом в его финансовой империи, которые ему создали славяне со своей красной (советской) армией славян, пруссиян советских.

А казаки у нас все оказались ряжеными славянами. Потому что настоящие казаки знали, кем были те «Романовы» - немцы, бандиты и голытьба, такие же точно бандиты, как и большевики. И с кем же они так воевали в 1853-1921 гг. за Свободу Германии? Вот и получили всё, что хотели. За что боролись, на то и напоролись. Чего их теперь жалеть? Они - победители Руси Кондовой. А победитель оплачивает всё.

Черепово. Смоленская область.

13. Восстание декабристов

Около 8 часов утра 14 декабря началась присяга новому императору Николаю I в главнейших учреждениях империи - Синоде, Сенате, департаментах и министерствах, а гвардейские командиры, самолично присягнув в дворцовой церкви, разъехались по полкам и батальонам для приведения к присяге подчиненных.

В течение трех часов предполагалось полностью завершить эту процедуру: «От двора повелено было всем, имеющим право на приезд, собраться во дворец к 11 часам » - сообщил в cвоих записках Николай I и продолжил: «Вскоре засим прибыл ко мне граф Милорадович с новыми уверениями совершенного спокойствия. Засим был я у Матушки, где его снова видал, и воротился к себе. Приехал генерал [А.Ф.]Орлов, командовавший конной гвардией, с известием, что полк принял присягу; поговорив с ним довольно долго, я его отпустил ». Александра Федоровна в дневнике слегка уточняет воспоминания мужа: «Мы пробыли у матушки некоторое время. Она была растрогана и с волнением ожидала известия о том, как прошла у солдат присяга; тут пришел Милорадович и радостно сообщил, что Орлов только что принес ему весть о том, как он сам читал и разъяснял манифест, причем кирасиры ответили ему: Обыи молодцыи [т. е. и Константин, и Николай]! и громко кричали «ура!». Это очень порадовало императрицу »; выделенные слова - в оригинале по-русски (остальное, понятно, по-французски).

Но вот стали появляться тревожные вести. Николай вспоминал: «Вскоре за ним [т. е. Орловым] явился ко мне командовавший гвардейской артиллерией генерал-майор [И.А.]Сухозанет, с известием, что /…/ в гвардейской конной артиллерии офицеры оказали сомнение в справедливости присяги, желая сперьва слышать удостоверение сего от Михаила Павловича, которого щитали удаленным из Петербурга, как будто из несогласия его на мое вступление. /…/ Но почти в сие же время прибыл наконец Михаил Павлович, которого я просил сейчас отправиться в артиллерию для приведения заблудших в порядок ».

Слух, распущенный заговорщиками о том, что Михаил Павлович арестован Николаем и содержится в цепях, произвел сильнейшее впечатление, но оказался в итоге на пользу противоположной стороне, ибо Михаил, как раз только что доехав до столицы, возник как черт из табакерки . Его усилиями было прекращено возмущение в артиллерии, что сыграло немалую роль.

Но вскоре затем пришла весть о возмущении в Московском полку - ее принес в Зимний дворец начальник штаба гвардейского корпуса генерал-майор А.И.Нейдгард (в оригинале все реплики и диалоги начальствующих лиц в день 14 декабря, естественно, по-французски): «Ваше величество! Московский полк в полном восстании; Шеншин и Фредерикс тяжело ранены, и мятежники идут к Сенату; я едва их обогнал, чтобы донести вам об этом. Прикажите пожалуйста, двинуться против них первому батальону Преображенского полка и конной гвардии »!

Возмущение в Московском полку произвели Александр и Михаил Бестужевы, Щепин-Ростовский, В.Ф.Волков и А.А.Броке - все штабс-капитаны, кроме последнего - поручика Броке. Первый их них служил адъютантом герцога А.-Ф.Вюртембергского, а потому был мало знаком солдатам столичного гарнизона. Щеголяя в адъютантской форме (нет адъютанта без аксельбанта - как справедливо констатировал Козьма Прутков!), он выдавал себя за адъютанта Константина Павловича, присланного специально, чтобы предотвратить якобы незаконную новую присягу. Каждый из остальных был ротным командиром Московского полка и давил на солдат, наоборот, своим известным авторитетом; Волков и Броке никогда к заговору не принадлежали, но сами были увлечены обманной агитацией. В сочетании со сверхрешительностью Щепина-Ростовского все это и создало эффект, не получившийся в большинстве других полков.

Щепин-Ростовский рубил саблей всех, оказывавших сопротивление. Он тяжело ранил упоминавшихся командира бригады генерал-майора В.Н.Шеншина и командира полка генерал-майора барона П.А.Фредерикса, а также полковника П.К.Хвощинского (бывшего члена «Союза благоденствия»), одного унтер-офицера и еще одного гренадера, не желавшего отдавать знамя.

К возмутителям примкнуло порядка двух рот (примерно 670 человек); как и 27 февраля 1917 многие солдаты предпочитали попрятаться. Это предопределило существенную особенность последующих событий: более опытные и старшие по возрасту солдаты (служба продолжалась, напомним, 20 лет!) уклонились от участия в мятеже!

До Михаила Павловича также дошла тревожная весть, и он, усмирив конную артиллерию (близ тогдашней восточной окраины города), помчался к казармам Московского полка (на тогдашней южной окраине): все же за годы, прошедшие со времен бунта семеновцев, молодые великие князья кое-чему научились!

Михаил Павлович застал на месте почти четыре роты Московского полка - значительная часть из них отсутствовала при прошедшем мятеже, не успев вернуться с дежурств на городских караулах. Они были построены, но якобы не подчинялись командам. Тут же будто бы в растерянности прогуливались прибывшие генералы Воинов и Бистром: ясно, что ничего предпринимать они просто не собирались!

Из Зимнего дворца к мятежникам Воинова послал сам Николай: «Я строго припомнил ему, что место его не здесь, а там, где войска, ему вверенные, вышли из повиновения » - это оказалось вполне определенной репетицией того, что чуть позднее Николай I проделал с Милорадовичем. Но Воинову не суждено было в этот день встретиться с собственными Каховским и Оболенским!

Солдаты, поверившие в арест и заточение Михаила Павловича, встретили его криками ура ! Великий князь подтвердил отказ от престола Константина Павловича, призвал солдат к порядку, присягнул вместе с ними (сам он, как мы помним, приносил присягу впервые в жизни) и повел оставшихся московцев (большую часть полка!) на помощь к брату-царю.

Последний, тем временем, вызвал на помощь Саперный батальон и 1-й батальон Преображенского полка, за которые их командиры категорически поручились (вопреки прогнозу Константина Павловича, высказанному Евгению Вюртембергскому!). Приведен был в готовность и внутренний дворцовый караул, где дежурили в данный момент подразделения Финляндского полка.

Было послано и за конной гвардией, причем неоднократно. Казармы конногвардейцев были в двух шагах от строившегося Исаакиевского собора, но путь туда из Зимнего дворца шел через Сенатскую площадь, уже занятую мятежными московцами. Их импровизированные командиры сначала развернули часть солдат в цепь, ограждая площадь, а затем построили правильное каре для круговой обороны.

Неизвестно, как доехал верхом один из гонцов к конногвардейцам - рейткнехт Лондырев, но другой - флигель-адъютант полковник В.А.Перовский - лихо проскочил в санях сквозь строй мятежников, хотя у Исаакиевского собора чернь забросала его камнями. Однако привести в боевую готовность конногвардейцев не удавалось: корнет князь А.И.Одоевский, опоздавший к присяге после ночного дежурства во дворце, теперь бегал по конюшням, объявляя, что тревога ложная.

Наконец, из дворца был отправлен туда верхом генерал А.Ф.Орлов, командовавший бригадой, в которую входил конногвардейский полк, и, как сообщалось, руководивший там принятием присяги этим утром. Он также добирался не без приключений: публика и восставшие солдаты приветствовали его издевательскими криками.

Последние похождения Милорадовича мы изложим, опираясь на различные источники, в том числе на воспоминания еще одного его адъютанта - тогда подпоручика А.П.Башуцкого, сына петербургского коменданта генерала П.Я.Башуцкого; в этот день А.П.Башуцкий не расставался с Милорадовичем почти ни на минуту. Рассказ Башуцкого существует в двух вариантах, друг друга дополняющих.

Один был написан им самим и использовался М.А.Корфом при работе над книгой. Николай I, ознакомившись с рукописью, был крайне недоволен - ниже мы это проиллюстрируем. Корф затем произвольным образом скомпилировал текст, отредактировав воспоминания Башуцкого (больше неоткуда было взять определенные подробности!), и использовал другие источники, явно противоречащие данному.

Другой вариант был кем-то записан со слов А.П.Башуцкого и впервые опубликован в 1861 году - уже после смерти императора Николая I, но еще при жизни бывшего адъютанта Милорадовича; в этом тексте Башуцкий упоминается в третьем лице.

Итак, Милорадович заботливо навестил императрицу Марию Федоровну, а затем покинул Зимний дворец еще до появления первых тревожных вестей - и отправился позавтракать. Несомненно, он хотел самостоятельно располагать собой при получении известий, которых ожидал. Ниже станет ясно, как неудачно он распорядился этой свободой.

Башуцкий сообщает, где он оказался: «граф Милорадович был на завтраке у танцовщицы Телешевой, которую он любил платонически и этой платонической привязанности трудно поверить, ежели кто не знавал характера его, исполненного странностей » - отчетливый намек на нестандартную сексуальную ориентацию графа!

Далее: «Во время завтрака он узнает, что Московский полк отказался присягать императору Николаю; он скачет на Сенатскую площадь и начинает увещевать бунтовщиков, которые его отталкивают и даже один из них взял его за воротник. После этого граф спешит к императору, которого застает на Дворцовой площади окруженного народом » - последний, в ожидании подходящих подкреплений, вышел на площадь, был окружен любопытствующей публикой и, обнаружив, что никто ничего толком не знает и не понимает, стал читать собравшимся собственный манифест.

Заметим, что эпизод первого столкновения Милорадовича с восставшими попросту отсутствует и в мемуарах декабристов, и в хрониках Корфа и прочих царских историков, и в описаниях советских авторов! Таинственный маневр явно не втиснулся ни в одну из канонизированных версий. Что касается декабристов, то не известно, кто из них присутствовал при этом начальном эпизоде (еще не все участники собрались на площади), но кто-то все же должен был быть!

Не был ли этот эпизод вообще выдумкой Башуцкого, как пытался внушить Николай I про некоторые другие его свидетельства?

Но в пользу правдивости описанного эпизода свидетельствует простейшее соображение.

Едва ли петербургский генерал-губернатор путешествовал по своему городу пешком. Вот и на Сенатскую площадь он, согласно тексту Башуцкого, прискакал . Опять же, едва ли это было верхом: что за удовольствие в подобном способе перемещения по зимнему городу, если речь идет об обычной обстановке, а не о параде или военных действиях! Да и Милорадович был все же не так юн для подобных удовольствий! К тому же он был не один: его сопровождал адъютант - а это уже вылилось бы в целую кавалькаду!

На чем бы они ни скакали до того, но вот после Сенатской площади оба оказались пешими , как однозначно следует из нижеприведенных текстов!

Значит, их попросту вытряхнули из повозки, в которой они перемещались - вот и весь диалог, происшедший на Сенатской площади! Очень удобно это было сделать, именно схватив за воротник!

Не исключено, что присутствовавшие лидеры восстания этого просто не заметили: мало ли кого мутузят их лихие орлы где-то на перефирии площади! Может быть, кто-то действительно не заметил, но ниже мы выскажем соображения о том, кого из декабристов данный эпизод мог заставить задуматься всерьез и почему этот персонаж имел основания не афишировать собственное отношение к Милорадовичу.

Отсутствие почтительности у молодых солдат, преобладавших среди мятежников, к генерал-губернатору, уже с 1817 года не бывшему непосредственным гвардейским начальником, должно было оказаться совершенно неожиданным для всех ветеранов, продолжавших жить реалиями ушедших времен. Увы, время течет!..

Вот Николай I, увидевший Милорадовича сразу после данного эпизода, немедленно все это сообразил!

Что должен был застать Милорадович на Сенатской площади? Толпу вооруженных людей (в тот момент - едва ли уже хорошо организованных), чрезвычайно возбужденных, но убежденных в высоком смысле своей миссии защиты интересов законного императора.

Первое, что должен был сделать Милорадович - призвать солдат к порядку. Вот это-то и не получилось!

Для Милорадовича, впервые в жизни схваченного за воротник , это должно было послужить решающей проверкой того, может ли что-то значить для этих молодцов сам по себе его авторитет, не подтвержденный законностью его прав: ведь в глазах солдат именно он был в данный момент представителем узурпаторов законной власти, а не они сами!

К обоснованности их убеждений явно сочувственно относился даже сам Михаил Павлович, позже, после гибели Милорадовича, также пытавшийся вести переговоры с восставшими:

«- Можем ли же мы, ваше высочество, /…/ взять это на душу, когда тот государь, которому мы присягнули, еще жив, и мы его не видим? Если уж присягою играть, так что ж после этого остается святого? /…/ - Суждения эти, в самой простоте их, очень трудно было опровергнуть, и великий князь тщетно усиливался уничтожить эти сомнения » - и также едва не схлопотал пулю - хотя, конечно, тоже не от солдат!.. К этому эпизоду мы еще вернемся.

Вести такие переговоры оказалось смерти подобно, но не от Милорадовича, оказывается, зависело решаться или не решаться вторично на столь опаснейший риск!

Внешний вид Милорадовича, представшего перед царем на Дворцовой площади в порванном мундире, с измятой лентой и в совершенно растерянном состоянии духа , отмечался не одним Башуцким, хотя не слышавшие непосредственных объяснений Милорадовича не могли знать истинных причин растрепанного состояния графа: от многочисленных свидетелей на Дворцовой площади пошел слух, что он не успел и штаны застегнуть, покидая Катю Телешеву!..

Мы, со своей стороны, должны напомнить эпизод 1805 года, когда прославленного супермена также потрясла внезапная катастрофа, порожденная неожиданным коварным предательством и его собственным благодушием! Сохрани Милорадович в этот новый критический момент должное хладнокровие - и не стал бы он в такую минуту и в таком виде появляться перед царем, а занялся бы чем-нибудь более полезным: например, сразу бы отправился в конногвардейские казармы или хотя бы привел себя в достойный внешний вид. Вместо этого он сам накликал на себя погибель.

В записках Николая I последняя встреча Милорадовича с царем описана кратко: «В то же время пришел ко мне граф Милорадович и, сказав:

- Дело плохо; они идут к Сенату, но я буду говорить с ними, ушел, - и я более его не видал, как отдавая ему последний долг ».

Корф, при всей его дисциплинированности, не мог смириться со столь явной ложью (о которой много выше мы заранее предупреждали) и заменил ее более подходящей по его мнению. В его описании сцена выглядит следующим образом: «Тут подошел граф Милорадович, которого не было видно с утра. «Дело идет дурно, ваше величество ; они (т. е. мятежники) окружают памятник Петра Великого ; но я пойду туда уговаривать их». У государя не вырвалось ни одного слова в укор ему за все предшедшие уверения в мнимом спокойствии столицы. «Вы, граф, долго командовали Гвардией, - отвечал он, - солдаты вас знают, любят и уважают: уговорите же их, вразумите, что их нарочно вводят в обман; вам же они скорее поверят, чем другим». Милорадович пошел ».

В описании Башуцкого этот диалог звучит совсем по-другому: Милорадович «докладывает, что надобно употребить меры строгости, присовокупив: «Государь, если уж они меня привели в такой вид, то тут остается действовать только силой». На это государь ему сказал: «что он, как генерал-губернатор, должен ему отвечать за спокойствие города и приказывает ему взять конно-гвардейский полк и идти с ним против московцев и лейб-гренадер» ».

Хвостик речи царя в передаче Башуцкого заведомо неточен: лейб-гренадеры еще не успели присоединиться к московцам, но это относится к фактам, к которым Башуцкий прямого отношения не имел. Представляется, что неточность в тексте начинается еще раньше: Башуцкий мог решить (или, сглаживая углы, попытался создать такое впечатление), что последовавшая импровизированная попытка Милорадовича использовать конногвардейцев происходила по приказу царя - ниже мы приведем опровержение такой возможности.

Башуцкий, конечно, не обладал точностью магнитофона (замечены и другие его погрешности), но, разумеется, не указанные мелочи вызвали категорическую резолюцию Николая I: «У г [осподина] Башуцкого, кажется, очень живое воображение. Это все - совершенная выдумка » - и далее снова настояние на приведенной выше собственной версии встречи, якобы безмолвной со стороны царя!

Характерно, что Корф, подготовив книгу к печати, все равно проигнорировал версию, на которой настаивал царь - это и раскрывает отчасти секрет того, почему публичное издание книги, столь лояльной по отношению к Николаю I, могло состояться лишь после смерти последнего. Вранье каждого их них раздражало другого, но не могло привести к откровенному выяснению отношений: ведь причины гибели Милорадовича - это не шуточки!

Смысл сцены предельно понятен: вид Милорадовича и его слова однозначно охарактеризовали перед царем отношение восставших мятежников к генерал-губернатору! Вот и пришел теперь черед последнему расплачиваться за трехнедельные угрозы гвардией! Кому она, как оказывается, угрожала? И начало речи царя в изложении Башуцкого (адаптированное Корфом!) звучит вполне ясно: генерал-губернатор обязан восстановить спокойствие в столице, а иначе он уже - не генерал-губернатор !!!

Получив такой ультиматум, Милорадович приступил к дальнейшим шагам.

Корф излагает: «После рассказанного нами свидания с государем на Дворцовой площади, он спешил, пешком, к месту сборища мятежников. На дороге ему встретился обер-полицмейстер [А.С.]Шульгин. Милорадович, высадив его из саней, помчался в них с /…/ Башуцким /…/ к Сенатской площади /…/. От угла булевара невозможно было пробраться далее, за сплошной массой народа /…/. Милорадович принужден был объехать кругом, через Синий мост, по Мойке, на Поцелуев мост, и оттуда в Конную Гвардию, где встретился с Орловым. «Пойдемте вместе убеждать мятежников», - сказал он последнему с довольно встревоженным видом. «Я только что оттуда, - отвечал Орлов, - и советую вам, граф, туда не ходить. Этим людям необходимо совершить преступление; не доставляйте им к тому случая. Что же касается меня, то я не могу и не должен за вами следовать: мое место при полку, которым командую и который я должен привести, по приказанию, к императору». - «Что это за генерал-губернатор, который не сумеет пролить свою кровь, когда кровь должна быть пролита», - вскричал Милорадович, сел на лошадь, взятую им у адъютанта Орлова, [Н.П.]Бахметева, и поехал на площадь. За ним следовал, пешком, один Башуцкий. Они врезались в толпу и остановились шагах в десяти от бунтующих солдат ».

Разумеется, несколько по-другому это описано у Башуцкого, решившего вообще не приводить подробности столкновения Милорадовича с А.Ф.Орловым: «Проходит? часа, полчаса, наконец более, но кирасиры не выезжают /…/.

Граф Милорадович теряет терпение, требует лошадь, чтобы ехать к бунтовщикам, и говорит окружающим его: «впрочем, я очень рад, что конно-гвардия не поторопилась выезжать; я без них уговорю Московский полк, тут должны быть одни повесы, да и не надо, чтобы кровь пролилась в день вступления на престол государя» ».

Ясно, что изобретательный ум Милорадовича, получившего ультимативный приказ подавить восстание, нашел, казалось бы, очевидный выход: использовать для этого конную гвардию. Но не тут-то было: А.Ф.Орлов имел другой приказ - вести конную гвардию в распоряжение Николая I. Тут-то и выясняется, что царь Милорадовичу о конной гвардии ничего не говорил - иначе Милорадович не имел бы права оставить конногвардейцев в распоряжении Орлова, а самому покинуть их: это было бы невыполнением приказа!

Более получаса думал граф, одновременно безуспешно дожидаясь готовности конногвардейцев, как выпутываться затем из сложившейся коллизии: ведь еще вчера какой-то Орлов не посмел бы ему перечить, но царский приказ - есть царский приказ! К тому же Орлов начинал в этот день (как и Бенкендорф) свою дальнейшую головокружительную карьеру охранника при Николае I - и вполне был склонен фрондировать против генерал-губернатора, которому угрожало, как всему начальству было понятно, весьма вероятное падение!

Понятно также, что и не лично Орлова Милорадович приглашал с собой, как это может показаться из изложения Корфа - стоило бы ради такой крупной подмоги добираться кружным путем до конногвардейских казарм! Тут у Корфа тоже очевидное вранье!

Теперь ясно, что последний постарался и смысл слов Николая, обращенных к Милорадовичу, приписать самому графу, а смысл мыслей графа (как их представлял себе Корф) приписал словам царя, представив, таким образом, вынужденное самоубийство почти добровольным !

Время шло, и никакого иного выхода Милорадович не нашел, кроме как идти, собравшись с духом, на почти верную смерть! Тем не менее, шансы на победу у него еще оставались - и он постарался их использовать!

Между тем, к мятежу присоединилась и часть Лейб-гренадерского полка (всего около 1250 человек). Вот как об этом рассказывается в Докладе Следственной комиссии: «Когда рядовых вывели для присяги, к ним подходил подпоручик Кожевников нетрезвый , как он сам признается, ибо, узнав через Сутгофа, что наступил час, назначенный тайным обществом для мятежа, он хотел ободриться и довел себя до беспамятства крепким напитком ; он спрашивал солдат: «Зачем вы забываете клятву, данную Константину Павловичу?» Потом кричал еще в галерее: «Кому присягаете? Все обман!» Но порядок в полку сим не был нарушен: все присягнули и рядовые сели обедать » - по-видимому, выходки пьяных офицеров были привычны и особого впечатления не производили; нервы у солдат, тем не менее, были напряжены.

Вслед за тем до казармы дошел слух о выступлении Московского полка, и дело пошло по-другому: «Тогда поручик Сутгоф, бывший уже у присяги, вдруг пришел к своей роте с словами: «Братцы! Напрасно мы послушались, другие полки не присягают и собрались на Петровской площади; оденьтесь, зарядите ружья, за мной и не выдавайте. Ваше жалованье у меня в кармане, я раздам его без приказу». Почти вся рота, несмотря на увещания полкового командира [Н.К.]Стюрлера, последовала за Сутгофом, который беспрепятственно повторял: «Вперед! Не выдавайте!» Между тем другой поручик Панов, также присягнувший, бегал из роты в роту, возбуждая рядовых уверениями, что их обманули, что им будет худо от прочих полков и Константина Павловича; когда же командир полка вызвал батальоны и велел заряжать ружья, чтобы вести их против мятежников /…/, бросился в середину колонны и, подав знак возмущения криком «ура!» , повел несколько рот в расстройстве на Сенатскую площадь ».

Здесь решающую роль сыграло почти полное отсутствие в полку других офицеров, среди которых не было заговорщиков: завершив приведение к присяге, Стюрлер не ожидал уже ничего неожиданного, и большинство офицеров последовало на назначенный прием в Зимний дворец.

Триумфально по описанию Башуцкого произошло вторичное в этот день появление Милорадовича перед мятежными солдатами, уже выстроенными в правильный боевой порядок. Обзаведясь верховой лошадью и тем повысив себя, а также придав себе начальственный и совершенно невозмутимый вид, Милорадович обеспечил более достойный прием, чем в прошлый раз, когда его запросто избили где-то в уголке: «Бунтовщики, увидя его, сделали ему на караул и кричали: «ура!» ». Артистичность и самообладание перед лицом смерти - этим Милорадович обладал в полной мере!

Беда в том, что у него с Башуцким оказалась одна лошадь на двоих, и это не позволило последнему выполнить боевую обязанность каждого адъютанта: прикрывать сзади своего командира и остановить саблей или пистолетом (а был ли он у него?) нападавших сбоку. Обидно, но отсутствие еще одной лошади в критический момент свернуло, возможно, историю России с выигрышного пути: не было гвоздя - подкова пропала, пропала подкова - лошадь захромала, лошадь захромала - командир убит, конница разбита, армия бежит …

Вот как передает выступление Милорадовича декабрист барон В.И.Штейнгель: «Увещая солдат с самонадеянностью старого отца-командира , граф говорил, что сам охотно желал, чтобы Константин был императором, но что же делать, если он отказался; уверял их, что он сам видел новое отречение, и уговаривал поверить ему ».

Еще более эффектно эта сцена выглядит в описании Корфа: «Здесь старый воин, герой Лекко, Амштетена, Бородина, Красного, Кульма, Бриенна, Фер-Шампенуаза, был уже на настоящем своем поприще. Бесстрашный, привыкший говорить с русским солдатом, чтимый им, он разразился могучей речью и наконец, в доказательство что не мог бы изменить цесаревичу Константину, выдернул из ножен полученную им в дар от него шпагу, обернул ее эфесом к мятежникам и стал указывать и громко читать надпись: «Другу моему Милорадовичу». Все это, вместе с славным его именем, с отважным видом, с покрытой звездами грудью, оставшейся девственной от ран после пятидесяти сражений, сильно подействовало на солдат: они стояли вытянувшись, держа ружья под приклад, и робко глядели ему в глаза ».

Заметим, что как всякий профессиональный волшебник, Милорадович старался заранее готовить чудеса: появление магической шпаги было заготовлено с раннего утра. Если Милорадович обладал уникальной коллекцией полученных боевых орденов, то и дарственного и наградного оружия у него должны были быть горы - и держал он его наверняка не в доме Кати Телешевой! Значит все, что должно было произойти в этот день, обязано было завершиться запланированным чудом, ради которого Милорадович обзавелся подходящими символами власти: его скипетром и державой были шпага Константина и перстень Марии Федоровны!

Увы, не такой представлял себе заранее развязку предусмотрительный граф: при столь неблагоприятных условиях чуда произойти не могло!

Продолжение рассказа Корфа: «Переодетый отставной поручик Каховский, стоявший в толпе народа за лошадью графа, подкрался к нему и выстрелил почти в упор, из пистолета, в бок, под самый крест надетой на нем Андреевской ленты. Кроме этой, безусловно смертельной раны, Милорадович получил еще другую, довольно глубокую, штыком в спину. По следствию и суду открыто, что сию последнюю нанес, одновременно с выстрелом Каховского, другой офицер, утверждавший, впрочем, что хотел только ранить лошадь, чтобы принудить графа удалиться ».

Странная формулировка - стоял за лошадью графа ; очевидно, имелось в виду, что стоял за лошадью по другую сторону от Башуцкого - единственного свидетеля, бывшего заодно с погибшим графом. Еще раз подчеркивается причина, почему адъютант не смог его защитить! Хотя, возможно, Каховский прятался и от Милорадовича за головой лошади - и лишь в последний миг зашел сбоку, когда граф повернул голову и плечи в другую сторону. В любом варианте - сделано грамотно и исподтишка!

Более протокольная формулировка Доклада Следственной комиссии: «Каховский, как видно из многих показаний, наконец, подтвержденных и его собственным признанием, стрелял из пистолета и смертельно ранил графа Милорадовича, в ту самую минуту, когда он явился один перед рядами несчастных обманутых воинов, чтобы образумить их и возвратить к долгу. Князь Евгений Оболенский также ранил его штыком, хотел, как утверждает, только ударить лошадь, чтобы принудить его удалиться ».

Последний поначалу почти бесцельно слонялся по Дворцовой площади, объясняя публике, что воцаряется на вполне законных основаниях.

Затем он занялся приемом прибывающих подкреплений. Саперный батальон был поставлен во внутреннем дворе Зимнего дворца, а батальон Преображенского полка - у его фасадов.

Добрался до Зимнего дворца окровавленный полковник Хвощинский, раненный, как упоминалось, Щепиным-Ростовским. Николай приказал ему удалиться, чтобы не пугать публику своим видом.

С Сенатской площади донеслась стрельба, а затем принесли вести о тяжелом ранении Милорадовича.

«Террорист» Якубович, несомненно перепуганный тем, что случилось с его старшим другом Милорадовичем, явился к Николаю. Последний так это описал: «он мне дерзко сказал:

- Я был с ними, но услышав, что они за Константина, бросил и явился к вам.

Я взял его за руку и сказал:

- Спасибо, вы ваш долг знаете ».

Посланный в качестве парламентера, Якубович призвал друзей держаться крепко, так как их страшно боятся. Но тут он нарвался на вполне заслуженные оскорбления со стороны Щепина-Ростовского, после чего вообще покинул место действия; на следствии все это выяснилось, и в результате Якубович загремел в Сибирь. Историки высказывали предположения, что он пытался сыграть какую-то сложную посредническую роль. Это вполне возможно, тем более, что Якубович действительно понаслышке мог быть как-то осведомлен о планировавшихся, но сорванных хитроумных маневрах Милорадовича. Но его самого в тот день никто (кроме следователей и судей - и то позднее) не расценил всерьез.

Другой «террорист» - упоминавшийся полковник А.М.Булатов - протолкался целый день возле Николая с двумя пистолетами в карманах, но ни на что не решился.

Все это свидетельствует скорее о глупости молодого императора, чем о его смелости. Одновременно иллюстрируется и полная беспомощность заговорщиков, оказавшихся неспособными организовать покушение, которое разрешило бы все их проблемы - в отличие от убийства Милорадовича!

С удивлением разглядел Николай Павлович и знакомого ему полковника князя С.П.Трубецкого, не явившегося на Сенатскую площадь, а наблюдавшего события, выглядывая из-за угла Главного Штаба - в самом буквальном смысле этих слов.

Чуть позже в этот день с последним случился такой эпизод, рассказанный Герцену в сороковые годы непосредственным свидетелем - позднейшим попечителем Московского учебного округа графом С.Г.Строгановым: Трубецкой «расстроенный прибежал в дом к его [, Строганова, ] отцу и, не зная, что делать, подошел к окну и стал барабанить по стеклу; так прошло некоторое время. Француженка, бывшая гувернанткой в их доме, не выдержала и громко сказала ему: «Постыдитесь! тут ли ваше место, когда кровь ваших друзей льется на площади? так-то вы понимаете ваш долг!» Он схватил шляпу и пошел - куда вы думаете? - спрятаться к австрийскому послу ».

Почти так же поступил и Рылеев: он хотя и пришел на площадь, но, обнаружив, что нет Трубецкого, отправился его искать , и, очевидно, искал не за тем углом и не у того посла. Только Е.П.Оболенский честно и даже с лихвой отбыл свой номер.

А.Ф.Орлов привел, наконец, кружным путем, минуя Сенатскую площадь, конногвардейский полк в распоряжение императора.

К противоположной стороне также подходили подкрепления. Из казарм лейб-гренадеров у Большой Невки А.Н.Сутгов провел свою роту прямо по льду через Неву к Сенатской площади.

Стрельба, возникшая при покушении на Милорадовича, стимулировала присоединение к восставшим еще и Гвардейского флотского экипажа.

С ночи там энергично действовали агитаторы, включая Александра и Николая Бестужевых, Якубовича и Каховского (кроме моряка Николая Бестужева прочие затем переключились на иные объекты). В результате произошли долгие колебания, и экипаж все не приступал к присяге.

Внезапно кто-то закричал: «Ребята, слышите ли стрельбу? Ваших бьют !» - и, как сформулировано в Докладе Следственной комиссии, «экипаж побежал со двора, несмотря на усилия капитана 1-го ранга [П.Ф.]Качалова, который хотел матросов удержать в воротах. За всеми пошли и другие офицеры, дотоле не участвовавшие в беспорядках » - и матросы с офицерами (около 1100 человек) примкнули к каре на Сенатской площади.

Другой отряд лейб-гренадер, под командой Н.А.Панова, перейдя Неву у Петропавловской крепости, двигался затем к Сенатской площади по улицам между Зимним дворцом и Мойкой.

Они шли неорганизованной толпой. Панову, разумеется, не трудно было бы их привести в порядок и построить, но так больше импонировало им самим: как и солдатам 27 февраля 1917 года им хотелось действовать самостоятельно и полной грудью вдыхать воздух свободы - высокая миссия защиты законного императора вдохновляла их ничуть не меньше, чем свержение ига буржуазии Кирпичникова и его коллег.

На этой волне эйфории их понесло прямиком во двор Зимнего дворца (почему? зачем?) - позже сам Николай I, а потом Корф и прочие борзописцы попытались сделать из них зверских террористов, угрожавших всей царской семье, но даже и Следственная комиссия, и суд оставили эту глупость без последствий!

Очутившись перед строем Саперного батальона, Панов несколько очнулся и, с криком «Да это не наши !», вывел свое воинство наружу. Спустя много лет Сутгоф (очевидно - со слов Панова) пояснил, что Панов не разглядел внимательно сквозь ворота Зимнего дворца выстроенных во дворе саперов; приняв их за роту Сутгофа, он и совершил этот нелепый маневр. Данная версия хорошо объясняет реплику, выкрикнутую Пановым.

Фактическое бездействие противостоявших им войск - во главе с комендантом П.Я.Башуцким - так и осталось неразъясненной загадкой.

Тут лейб-гренадеры попались на глаза императору, который тоже уже получил повышение и восседал на лошади, обозревая находившуюся в его власти Дворцовую площадь. Встречая войска, продолжавшие прибывать с командирами, сохранившими подчиненность и порядок, он направлял их дальше к Адмиралтейству, концентрируя силы на подступах к Сенатской площади.

Заметив непорядок, Николай I ринулся на исправление: «уведел я в совершенном беспорядке со знаменами без офицеров Лейб-гренадерский полк, идущий толпой. Подъехав к ним, ничего не подозревая, я хотел остановить людей и выстроить; но на мое - « Стой! » отвечали мне:

- Мы - за Константина!

Я указал им на Сенатскую площадь и сказал:

- Когда так, - то вот вам дорога.

И вся сия толпа прошла мимо меня, сквозь все войска, и присоединилась без препятствия к своим одинако заблужденным товарищам. К счастию, что сие так было, ибо иначе бы началось кровопролитие под окнами дворца, и участь бы наша была более, чем сомнительна. Но подобные рассуждения делаются после ; тогда же один Бог меня наставил на сию мысль ».

Если гибель Милорадовича была трагической кульминацией 14 декабря, то данный эпизод - комической!

К трем часам дня стало ясно, что весь остальной гарнизон был в руках командиров, сохранивших верность новому императору. У Сенатской площади последний располагал порядка 12 тысячами штыков и сабель и, главное, четырьмя легкими орудиями; у мятежников оказалось порядка 3 тысяч штыков и ни одной пушки! Силы были явно не в пользу восставших, хотя у правительственных войск наблюдалось очевидное сочувствие к мятежникам, маскируемое привычным разгильдяйством. Так было вначале с конногвардейцами, так продолжалось и в дальнейшем: «нашел я прибывшею артиллерию, но, к несчастию, без зарядов, хранившихся в лаборатории » - констатировал Николай после эпизода с Пановым и лейб-гренадерами; далее развернулась целая эпопея с доставкой этих зарядов!

Решимость мятежников - с одной стороны, и сочувствие к ним - с другой, нисколько не способствовали силовой разборке. Увы, смертельное ранение Милорадовича оставляло возможность только капитуляции восставших. Это, в свою очередь, делало бесполезными переговоры, т. к. теперь капитуляция гарантировала жесточайшие кары по отношению к лидерам восставших.

Об Оболенском (которого к этому времени избрали Диктатором - ввиду отсутствия Трубецкого и Рылеева) и Каховском и говорить не приходится: для них сдача была почти равноценна самоубийству. Солдаты же ничего не решали, сохраняя верность прежней присяге, а потому и подчиненность импровизированному командованию, на первые роли в котором в этой трагической обстановке наряду с Оболенским выдвинулись братья Бестужевы и штатские А.А.Пущин и В.К.Кюхельбекер.

Единственный человек в столице, который в этой сложнейшей ситуации мог бы отыскать какое-то компромисное решение, умирал в конногвардейских казармах.

Заключительный рассказ А.П.Башуцкого о смерти Милорадовича: «Его хотели отнести в его дом, но он, сказавши, что чувствует, что рана смертельная, велел, чтобы положили его на солдатскую койку в конно-гвар [дейских] казармах. Между тем как несли его мимо конно-гвардейского полка, который был уже выстроен, никто из генералов и офицеров не подошел к раненому герою, которого имя останется украшением наших военных летописей; тут были некоторые лица, называвшиеся его друзьями и бывшие ежедневно в доме его, и те даже не изъявили ни малейшего сочувствия.

Я довершу описание подлостей современников наших, сказавши, что когда, по принесении его в казармы, начали его раздевать, то у него украли часы и кольцо, подаренное ему за несколько дней вдовствующей императрицею.

В скором времени съехались врачи, и на утешения их граф отвечал только, что он знает, что ему должно умереть. Когда вырезывали из его раны пулю, то он, посмотря на нее, сказал: «Я уверен был, что в меня выстрелил не солдат, а какой-нибудь шалун, потому что это пуля не ружейная».

Он не испустил ни одной жалобы и почти во все время сохранял молчание; но когда боль усилилась, то он закусывал себе губы и иногда до крови. Государь часто присылал наведываться о его здоровье с извинением, что сам не может отойти ни на минуту /…/. Под вечер император прислал к нему собственноручное письмо /…/:

«Мой друг, мой любезный Михайло Андреевич, да вознаградит тебя Бог за все, что ты для меня сделал. /…/ Мне тяжел сегодняшний день, но я имел утешение, ни с чем несравненное, ибо видел в тебе, во всех, во всем народе друзей, детей: Да даст мне Бог всещедрый силы им за то воздать, вся жизнь моя на то посвятится. Твой друг искренний, Николай».

Граф Милорадович /…/ продиктовал /…/ просьбу государю, заключающуюся в трех статьях:

1) Письмо сие [т. е. от Николая I] отослать к родным.

2) Крестьян его отпустить на волю.

3) Друга его, Майкова, не забыть.

Часов в 9 он исповедался и приобщился св. Таин, а в полночь начался бред, предвестник кончины. Борение со смертью продолжалось часов до 3-х, и он умер в беспамятстве, говоря, по своему обыкновению, то по-русски, то по-французски ».

Прокомментируем предсмертные распоряжения Милорадовича.

Первое: письмо Николая, при всей скрытности смысла, является как бы клятвой перед умирающим о следовании некоторым целям и идеалам. Но сам Николай довольно цинично написал на рукописи другого варианта рассказа Башуцкого, где рассказывалось о смерти Милорадовича с данным письмом царя, зажатом в руке: «За верность всего этого рассказа я не ручаюсь, по неверности предыдущего ».

Второе - красноречивое отношение к крепостному праву.

Третье: забота о каком-то Майкове занимает то место, какое в завещательных просьбах и распоряжениях уделяется обычно ближайшим членам семьи; интересно, имел ли и могучий дуэт руководителей заговора Милорадовича и Дибича также гомосексуальную основу?

На Сенатской площади и вокруг нее сложилась совершенно тупиковая ситуация. Тщетно ее пытались разрешить многочисленные парламентеры; их суммарное число и последовательность выступления оказывается даже трудно восстановить - некоторых прямо при появлении отгоняли выстрелами.

Полковник Стюрлер, раздосадованный выходом из повиновения собственных подчиненных, проявил особое упрямство, пытаясь на них воздействовать - и разделил участь Милорадовича: «Каховский же, по словам князя Одоевского и собственному признанию, убил и полковника Стюрлера и потом, бросая пистолет, сказал: «Довольно! У меня сего дня двое на душе» . Он же ранил свитского офицера (штабс-капитана [П.А.]Гастефера) кинжалом » - сообщает Доклад Следственной комиссии.

Воинова отогнал пистолетным выстрелом Кюхельбекер; стреляли и солдаты: пули, случайно или намеренно, миновали цель.

Ростовцева, как упоминалось, избили прикладами.

Выступил парламентером и митрополит Серафим. При первой же угрозе он кинулся бежать, вызвав дружный смех высоко задранной рясой.

В описании Александры Федоровны (сделанном, понятно, по рассказам) последний эпизод выглядит так: «Государь велел призвать митрополита; тот приблизился к мятежникам с крестом и сказал им, что он может засвидетельствовать перед Богом, что воля покойного государя и желание самого великого князя Константина состояли в том, чтобы царствовал Николай. Напрасно! - Ответ был:

- Ты из партии Николая, мы тебе не верим; другое дело, если бы это нам сказал Михаил, друг Константина.

Над головой митрополита засверкали сабли, и он должен был вернуться ».

Выступление перед мятежниками было желанием и самого Михаила. Кстати, все происходящее продолжало выглядеть для него недоразумением: только оказавшись свидетелем допроса арестованного Трубецкого ближайшей ночью, он узнал о существовании заговора.

Николай предупреждал его об опасности, но, наконец, разрешил подъехать к мятежникам. Вопреки всякой логике, и его уговоры к успеху не привели - тут-то и происходили диалоги, процитированные выше, и дело едва не завершилось трагически: Михаила Павловича едва не застрелил из пистолета Кюхельбекер - в последний момент его схватили за руку. По официальной версии спасителями были три мятежных матроса, которых затем великий князь наградил. По другой версии за руку Кюхельбекера хватал младший из братьев Бестужевых - Петр; понятно, что затем обе стороны не были заинтересованы пропагандировать этот последний вариант.

Николай I был поставлен в жесткую ситуацию: мятежники настаивали на собственной моральной и юридической правоте - и оказались несдвигаемы с этой позиции.

«Государь, прикажите площадь очистить картечью или откажитесь от престола !» - прямо заявил ему барон К.Ф.Толь, появившийся в Петербурге, как упоминалось, с отставанием на несколько часов от стремительно примчавшегося Михаила Павловича. Интересно, какой вариант предпочитал сам Толь?

Николай был в сложнейшем положении, которое теперь даже трудно представить себе, т. к. тогдашний расклад сил совершенно затушевался безукоризненной подчиненностью его подданных на протяжении последующих тридцати лет царствования.

Ведь 14 декабря Николай прекрасно знал о безусловно неодобрительном отношении к себе почти всего состава Государственного Совета (а не отдельных его членов, имена которых склонялись в показаниях декабристов!): Совет смирился с его воцарением только уступив неотразимости предъявленных юридических аргументов. Едва ли лучше относился и Сенат, поспешивший выступить фактически против него 27 ноября.

Настроения гвардии были немногим лучше, чем предсказывал заранее Милорадович: многочисленнейшие случаи неповиновения в этот день наблюдались во всех полках без исключений - и о многих докладывалось по начальству. Даже высший генералитет посматривал косо и посмеивался втихомолку.

Красочный пример привел Евгений Вюртембергский: «Генерал Бистром, начальник всей гвардейской пехоты, на вопрос мой, полагается ли он на своих подчиненных, отвечал:

- Как на самого себя. Но, - прибавил он с усмешкой, - этим еще не много сказано: будь я проклят, если знаю, о чем идет спор » - и это было не утром, а уже перед самым финишем конфликта!

Как при таких условиях решаться на применение силы? А вдруг команду не выполнят? А что вообще назавтра будет, если сегодня нагромоздить гору трупов?

В почти аналогичной ситуации 21 августа 1991 года пресловутый ГКЧП предпочел сдаться после первой же незначительной попытки применения силы.

Формальное различие ситуаций 14 декабря 1825 и 19–21 августа 1991 заключается в том, что ГКЧП сам был узурпатором власти, и сдался законной власти. Дело тут не в том, кто был прав, а кто - нет, а в том, что у ГКЧП просто нашлось, кому сдаваться!

Кому же мог сдаться Николай I, даже если бы и захотел?

Совершенно было некому! Ведь не Оболенскому же!

Вот на этот-то случай Милорадович и припас передачу трона вдовствующей императрице Марии Федоровне - оставалось только это энергично осуществить в предвечерние часы 14 декабря. Вот тут-то Бистром и все остальные прекрасно бы все поняли - и сыграли бы роль отнюдь не греческого хора!

Но вот конкретно заняться такой ситуацией было некому: Милорадович умирал, а Дибич был далеко! Все остальные никуда не годились, и едва ли полностью были в курсе закулисно оговоренной покупки и продажи трона!

Так что сдаваться Николаю было, повторяем, некому! Оставалось рискнуть на вариант, на который без колебаний пошел Б.Н.Ельцын в октябре 1993!

И тянуть с таким решением больше не было возможности.

Все это происходило на глазах многотысячной толпы, главным образом - простолюдинов, собиравшейся с самого начала событий еще до 11 часов утра. Все прочие дела в этот день были заброшены: магазины, лавки, трактиры и прочее если и успели открыться с утра, то уже к полудню позакрывались. Все тянулись к зрелищной арене, простиравшейся от Дворцовой площади до Сенатской - и оказались в конце концов у последней. Из кого преимущественно состояла эта толпа первоначально - неизвестно, но кто ее составлял под вечер - ясно совершенно точно.

В давке при бегстве с площади от картечных выстрелов по набережной Крюкова канала и на других узких улицах в этот вечер погибло (полные данные о погибших мы приведем ниже) всего 970 гражданских лиц; из них оказалось только 9 женщин и 19 детей (вероятно - мальчишек-подростков). Таким образом, не одно любопытство было силой, стянувшей этих людей к площади: женщины, как известно, любопытством страдают ничуть не меньше мужчин! Вся эта толпа состояла из людей, в большей или меньшей степени готовых вступить в борьбу !

Готовность мятежных солдат стоять на своем была лучшей агитацией, чем тексты любых манифестов - тем более исходящих от человека, которого еще с утра никто не считал царем! Написать-то можно все что угодно - бумага , как говорится, все стерпит !

Ноябрь-декабрь 1825 – Междуцарствие и восстание декабристов Исходным толчком драматических событий в Петербурге послужило пришедшее в ноябре 1825 г. известие о смерти в Таганроге Александра I. Царь завещал престол не старшему из своих братьев, Константину, а среднему –